В мир элегантных вещей проникают орудия насилия и убийства, колющие и режущие предметы, оружие холодное и огнестрельное. Они выявляют агрессивную сущность мира потребления, чреватого насилием, стоящего на грани саморазрушения. С особым удовольствием снимает Годар сталкивающиеся, некареженные, горящие автомашины – с трупами людей, застрявшими внутри. Предметы комфорта становятся орудиями самоистребления. Вещи только прикидывались слугами человека, чтобы тем вернее его поработить и уничтожить. Во многих произведениях западного искусства в эти годы возникает тема порабощения хозяина слугой, который забирает власть не почему-либо, а но одной простой причине: у слуги есть назначение – обслуживать хозяина, а у хозяина никакого назначения нет. Так и с вещами: они сильнее человека хотя бы потому, что они функциональны, а человек – нет.

У Годара и его последователей разрушительные тенденции распространяются не только на реальность, но и на само искусство. Предлагается освобождение от всех старых художественных форм, «деструкция киноязыка». Искусство не должно ничего изображать, но в хаотическом беспамятстве должно слиться с хаосом вещей. Художественные традиции, культурный «запас» рассматриваются как досадные помехи. При этом за эстетическим нигилизмом Годара обнаруживается все та же тенденция, которую то в скрытом, то в явном виде мы отмечали на разных этапах развития кино,- тенденция к прямому, спонтанному воспроизведению эмпирической реальности (в данном случае реальности, находящейся в процессе саморазрушения). В искусстве Годара легко обнаружить типологическое сходство с поэзией А. Рембо, с его неосуществимым стремлением к мирообъемлющей универсальности.