Когда Жан, папаша Жюль и юнга под неприхотливую мелодию обходят шаланду, неся на руках наконец-то заработавший граммофон, напоминающий своим раструбом экзотическое растение, эта комическая процессия приобретает почти ритуальную торжественность.

Вступая между собой в различные сочетания, вещи меняют свой характер. Вокруг возникает своего рода заговор вещей: они как будто сговорились тревожить ее. В сцене посещения Жюльеттой домашнего «музон» папаши Жюля вещи словно идут на приступ, штурмуют внутренний мир героини. Странные предметы – кукла-дирижер, музыкальная шкатулка, японский веер, испанская наваха, хорда осетра, отрубленные руки в спирту – скомпонованы между собой но принципу натюрморта: от каждой вещи тянется далеко уводящий ряд ассоциаций, каждая обладает эмоциональным фоном, каждая по-своему жива и по-своему мертва. И самый невероятный экспонат этого «музея» – его хозяин, папаша Жюль в исполнении Мишеля Симона. С перекошенным на сторону ртом, заплетающимся языком, блуждающим взором, с руками и ногами, двигающимися независимо от туловища, это фигура-марионетка, человек-вещь, распадающийся на составные части, каждая из которых живет сама но себе. Человек как вещь и вещи как персонажи, участники драмы, – таково одно из открытий Жана Виго в этом насыщенном открытиями фильме.

Большое место во французском кино занимает поэтически трактованная тема города. Первоначально город предстал на экране чисто документально, затем как «площадка» всякого рода аттракционов, активного физического действия, затем как среда, где разыгрываются претендующие на реальность жизненные драмы, и, наконец, как объект поэтического переосмысления.