Во время войны персонал вернулся из-за океана в образе Чарли. Чаплин называл себя учеником Линдера. Макс Линдер, познакомившись с американским комиком, признал его превосходство и даже пытался кое-чему у него научиться, в глубине души сознавая бесплодность этих попыток. Сохраняя свой клоунский эксцентризм, Чарли появился на экране в конкретных образах современного люмпена, рабочего, безработного и, наконец (в годы войны это был максимум того, что могла дать актуализация традиционного персонажа), солдата в окопах! Будучи существом социально гонимым, он служил катализатором и проявителем настроений протеста. Враждебный всякой нормативности, разрушающий устойчивость вещей и отношений, юмор отличался от комизма Макса Линдера.

Как писал Пьер Лепроон, «в час, когда все были вынуждены волей-неволей подчиняться общему закону, терпеть несправедливость, когда каждый чувствовал неодолимую тяжесть социального гнета, какая это была радость – видеть, как Чарли отметает все правила, и знать, что всегда и везде он будет делать прямо противоположное тому, чего от него ожидают!..

Во всем мире только этот призрачный герой был свободен и радовался своей свободе! Именно это чувство независимости позволило тогда Чарли завоевать французских зрителей. Неловкий и дерзкий, несчастный и самолюбивый, опасливый и жестокий, но, главное, свободный от всех условностей, он был воплощением некоего индивидуального анархизма в слишком хорошо устроенном обществе. Он – беспорядок внутри порядка, неожиданность в жизненной рутине».

То, что Лепроон называет «индивидуальным анархизмом» чаплиновского героя, в действительности опиралось на давнее традиции смеховой культуры; без этого его искусство вряд ли получило бы столь универсальное значение.