Отзывы французских критиков на премьеру были сокрушительными. Один (Сарсе) сравнил спектакль с картиной, на которой была бы изображена раздавленная собака с вываливающимися внутренностями. Другой (Обиже) говорил о «кошмаре», от которого даже жандармы лишатся сна. Однако, сетуя на грубость пьесы, оба критика признавали силу произведенного впечатления.

«Я снова пойду смотреть этот спектакль,- писал Сарсе,- хотя и уверен, что уйду в бешенстве». «И тем не менее,- вторил ему Обиже,- лихорадочное любопытство но отпускает вас на протяжении всего представления этой странной пьесы… которая словно нарочно сделана, чтобы отталкивать зрителей, но, может статься, привлечет их».

Более серьезен был упрек О. Витю, который отмечал, что мучения персонажей драмы после совершения имя убийства не имели нравственной подоплеки, но проистекали исключительно из физиологической реакции их мозга. (Это, видимо, так и было в спектакле, ибо соответствовало тогдашним установкам Золя.) Критик отказывал пьесе в подлинной правдивости: «…чем сильнее подчеркивается обыденный реализм деталей, обрамляющих действие, тем более мы чувствуем, что само действие не было извлечено из глубин реальности».

С такой оценкой но соглашался Лапоммеро, считавший нарисованную в пьесе картину раскаяния двух преступных героев весьма драматической и впечатляющей: «Борьба против страшных воспоминаний составляет действительную силу драмы и романа господина Золя. В начале идет банальная интрига, обычный адюльтер, физическое влечение. Но потом, когда любовники становятся супругами, – о, вот тогда и раскрывается оригинальность и величие замысла. Сцена, происходящая ночью поело свадьбы, великолепна, и достаточно было бы выбросить пять или шесть неловких фраз, чтобы сделать ее воздействие громадным».