Мало того что образ каждого персонажа дробится и множится в зависимости от того, в чьем восприятии он возникает в данный момент, но даже в представлении одного и того же лица он не остается неизменным: даже если предположить, что объект остается идентичным себе, меняется воспринимающее сознание. На самом же деле меняются и объект, и субъект, и бесконечная подвижность, релятивность их взаимоотношений становится настоящим проклятием для Пруста. Писатель не может удовлетвориться мимолетными, он хочет обрести условия для воссоздания единства личности, постижения истины, победы над всепожирающим временем. Внешний мир нужен ему постольку, поскольку путь к внутреннему лежит через внешнее, а еще точнее – через активнее, обостренное субъективное переживание впечатлений.

Впечатлению в художественной системе Пруста отводится весьма важная, но вместе с тем и ограниченная роль первоисточника и первотолчка. С него начинается работа творческого воображения. Поэтому, тесно связанный с импрессионизмом, Пруст активно от пего отталкивается. Многоцветная, переливающаяся, подвижная видимость вещей, которой еще совсем подавно упивались художники и писатели, продолжает манить и притягивать его, но одновременно утомляет и отталкивает. Вот как описывает Пруст эту изнуряющую погоню за видимостями: «Пока мы вносим поправки в паше восприятие, существо, поскольку это не бездействующая мишень, само, в свою очередь, меняется, мы пытаемся за ним угнаться, оно перебегает с места на место, и когда мы наконец видим его яснее, это значит, что мы вернулись к прежним его изображениям, которые ждалось прояснить, но которые уже на него не похожи».

Тогда, может быть, следует отвернуться от обманчивого лика вещей, от манящих соблазнов природы? Нет, такого выхода Пруст не приемлет.